zharevna: (Default)
[personal profile] zharevna

10 февраля – 125 лет со дня рождения Бориса Пастернака. Прожил он семьдесят, и годы его жизни были заполнены сверх меры. Поистине, в этой жизни было больше трудов, чем дней (как сказал Гюго на похоронах Бальзака).
О молодом Пастернаке лучше всех написала Марина Цветаева. Ее статья о книге "Сестра моя жизнь" называется "Световой ливень". Темы тогдашнего Пастернака – стихии бытия, не только свет, но и деревья, дождь, гроза. Сами стихи Пастернака – стихия, наряду с основными – вода, земля, воздух, огонь. Мир переживается Пастернаком как данный впервые, поэт – Адам в первый день сотворения мира. У него нет ни истории, ни психологии, даже индивидуализированного образа – он растворяется в стихиях, они говорят за него. Сад слушает самого себя, а ветер разговаривает с ветками – о нем, о поэте. Мир одушевлен в себе, он как бы не нуждается в человеке. "Сестра моя жизнь" имеет второе название – "Лето 1917 года". Но это не лето революции, а просто такая-то дата от сотворения мира. И революция предстает в этой книге – женщиной, которую любит поэт, они для него сливаются в одно. Для него нет истории – но первичное вещество мира, воспринимаемое на глаз, на слух, на ощупь, даже на вкус. "У капель тяжесть запонок, И сад слепит, как плёс, Обрызганный, закапанный Мильоном синих слез". В мире поэта нет ничего не значащего, не важного, мелкого. Героем стихотворения могут стать "Мухи мучкапской чайной": "Но текут и по ночам Мухи с дюжин, пар и порций, С крученого паныча, с Мутной книжки стихотворца". Крашеный паныч – это цветок, но в то же время и сам поэт, ведь это слово означает также "молодой человек". В стихах Пастернака всё равно всему. Ссора поэта с любимой становится образами дома, деталями его строения: "Ты молчала. Ни за кем Не рвался с такой тугой. Если губы на замке, Вешай с улицы другой. Чтобы знал, как балки груз По-над лбом проволоку, Что в глаза твои упрусь, В непрорубную тоску". Это стихи не в эмпиреях возвышенных чувств пребывают, они весомы, зримы и, конечно, грубы, в них переживается, можно сказать, сопротивление материала – материал, вещество бытия становится тем более ощутимым; и ассоциации возникают не только с ранним футуризмом, но и, скажем, с Пикассо.
Погруженный в такие реалии и материи, в такие первоначала, поэт вправе не обращать внимания на детали текучего, текущего, эфемерного человеческого бытия. Но история все же начинает доставать Пастернака, вторгается в ненарушимый мир природных и бытовых реалий. Вот стихотворение 1922 года:
Пей и пиши, непрерывным патрулем
Ламп керосиновых подкарауленный
С улиц, гуляющих под руку в июле
С кружкою пива, тобою пригубленной.
Зеленоглазая жажда гигантов!
Тополь столы осыпает пикулями,
Шпанкой, шиповником – тише, не гамьте! –
Шепчут и шепчут пивца загогулины.
Бурная кружка с трехгорным Рембрандтом!
Спертость предгрозья тебя не испортила.
Ночью быть буре. Виденья, обратно!
Память, труби отступленье к портерной!
Век мой безумный, тебя ль образумлю,
Темп потемнелый былого бездонного?
Глуби Мазурских озер не разуют
В сон погруженных горнистов Самсонова.
После в Москве мотоцикл тараторил,
Громкий до звезд, как второе пришествие.
Это был мор. Это был мораторий
Страшных судов, не съезжавшихся к сессии.
Теперь уже сами детали и краски повседневности вталкивают в историю, ассоциируют с ней, как цвет пива напоминает о болоте, а болото – о погибшей в 1914 году армии Самсонова. И в то же время – это некое заклятие: да минует меня, нас, чаша сия, да будет "мораторий" на страшный суд современности.



Пастернак начинает писать уже не о природе, а об истории – пишет "Высокую болезнь", "905 год", "Лейтенанта Шмидта", "Спекторского". История настигает поэта, отрывает его от первоначальных реалий. "Гениальный дачник", как называли тогда Пастернака, делается современником событий – и уже не уклоняется, не прячется на чердаках, с которых он когда-то спрашивал "детвору": "Какое, милые, у нас Тысячелетье на дворе?" Происходит то, что Пастернак назвал "вторым рождением", – так называется книга стихов 1932 года, в которой поэт стремится стать современником истории, участником ее событий. Но как характерно для Пастернака, что эта книга вызвана опять же любовью, женщиной – через них он всякий раз обновляется и снова видит мир в его поэтическом образе. "Но разве я не мерюсь пятилеткой, Не падаю, не поднимаюсь с ней?" В 1917-м степь вздымалась "революцьонною копной", и это были не только сенные стога, сжигаемые бунтующими крестьянами, но и пристанище влюбленных: "Снова что ни ночь – степь, стог, стон и теперь и впредь". Теперь, в 32-м, женщина ассоциируется с отблеском ламп "Светлана" – образ "строительного плана", строек индустриальной пятилетки.
Пастернак не уходил из социального мира, наоборот, шел ему навстречу, и в середине 30-х годов, когда власть начала пробовать его на роль "главного поэта", иллюзия такого единства появилась, впрочем, очень ненадолго. Пастернак не мог не видеть, какими бедами оборачивается для страны господство жестокого режима. И тогда действительно происходит отторжение поэта от истории, его суд над историей. Он пишет роман "Доктор Живаго", в котором говорит всю известную ему правду, свою правду. "Мораторий", отсрочка кончились. И новая его героиня, новая любовь предстает в романе – да и в жизни – в трагическом облике несчастной узницы. Отсюда смещение поэтики Пастернака, новое для него видение мира в новой художественной форме. Герой романа, сам роман предстают в некоем житийном жанре, в иконическом образе. Наиболее проницательные исследователи отсюда объясняют видимые недостатки романа, возникшие из столкновения переполненной всеми красками бытия палитры Пастернака с требованиями иконописи. Женщина, новая героиня Пастернака как бы из Сикстинской Мадонны становится Скорбящей Богоматерью. Такой переход не способствовал полной удаче романа, его эстетика не выдержана, двоится. Сам Живаго – христоподобная фигура, более того, Пастернак теперь видит самого себя в таком образе – он готов на жертву за правду. И эта жертва была принесена. "Зал затих. Я вышел на подмостки…" И это не Гамлет уже, а Сын Человеческий. Тут уже не следует говорить об эстетике – мы присутствуем при мистериальном действе. И Пастернак останется в русской памяти, в русской истории уже не только поэтом, а вечным образом человеческого величия. 125 лет – это для него не срок, он останется в России вечно. Есть Россия – будет Пастернак. И есть Пастернак – есть Россия.
источник



From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

If you are unable to use this captcha for any reason, please contact us by email at support@dreamwidth.org


 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

Profile

zharevna: (Default)
Царевна

May 2017

M T W T F S S
1 234 5 67
89101112 1314
15 16171819 2021
222324 25262728
293031    

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated May. 28th, 2017 06:34 am
Powered by Dreamwidth Studios